Когда на душе муторно, и кажется, что жизнь не удалась...
Добавлено: Пн май 05, 2008 23:33
Поэт Игорь Алексеев скончался в понедельник утром 7 апреля 2008 года...........................................................................
Рассказик из его блога.
"Шкаф"
В моей ситуации скрывать болезнь глупо и смешно. Что значит моя ситуация? Ну, во-первых, род моей деятельности: бизнес и писательство. В бизнесе узнается все моментально. Там нужно быть честным. Не тянешь - сваливай. Это не тот случай, когда можно отсидеться за зарплату в конторе, ничего не делая, и получать деньги. А потом враз сдохнуть. Не-е, с бизнесом все иначе. Впрочем, я и так из него вылетел.
Далее, мое писательство. Я часто нарывался, сочиняя свои истерические поэзы или новеллки, на укор: терпи, не показывай вида, будь выше этого. Я отвечал просто: когда у тебя болит жопа, ты не думаешь о ромашках. И, если ты, писатель, будешь, терпя жопную боль, писать о ромашках - стихи будут не ромашковые, а жопные, и тебе никто не поверит. Потому что ромашки будут вонять жопой. Другое дело - стоит ли тогда заткнуться вообще. Я думал над этим. И понял - не стоит. Не получится. Пишущий пишет всегда. Закон природы. Пишущему просто деваться некуда.
Другой вопрос: стоит ли показывать свои дыры (не естественные отверстия в теле, конечно). Я обзвонил всех своих коллег-литераторов - и питерских, и московских. Они в один голос сказали: положи на все и пиши, что в голову въедет. Они правы, конечно. Потому что врать нельзя. В прозе можно приврать немного для красного словца. В стихах нет. Ни на грамм, ни на молекулу. Тебя расколют сразу, и ты обидишь своих читателей. Не этого они от тебя ждут. Поэтому я спокойно открываю створки шкафа, где хранятся аксессуары моей болезни.
Вот окровавленные донельзя простыни из московской клиники, где мне удалили почку. Я сильно кровил, а простыни менялись по распорядку. Поэтому они были очень красивые: белые в буровато-красных пятнах. Как будто карта какая-то.
Вот еще трубка пластиковая, которая торчала из раны после операции и не давала мне житья - дренаж. Специальных трубок нет. А это был просто кусок медицинского пластикового шланга с неровными краями. И он торчал из раны. Из живой раны глубиной несколько десятков сантиметров. А еще мочеприемник родной. Это уже из саратовской реанимации, где я испытывал гестаповские мучения. У меня была почечная недостаточность, и я ссал по десять литров мочи в сутки. А в это время в меня вливали жидкости круглосуточно через подключичный катетер. Сколько вливали, столько и выливал. Да вон оно все стоит: Стойки. Трубки на них. На концах трубок - бабочки-иглы такие. Сколько вен мне пожгли... А вот еще другие трубки, вернее, трубы. В них моя запекшаяся кровь. Это когда тромбовалась гемодиализная машина, и стакан моей крови оставался в ней. Так было раза три. А, вот он! Мой родной гемоглобинчик, еле живой. Он дошел до цифры 65, и я еле таскал ноги. Это из-за почечной недостаточности и потери крови. Что там еще интересного? Куча пустых флаконов и ампул и использованных шприцев, а также конвалюток от таблеток. Не куча - гора. Она выглядит красиво - все разноцветное такое. В дальнем углу ведро моих слез. Плакать я стал не сразу. Даже после операции, даже в реанимации я больше смеялся, чем плакал. Все пришло потом, когда я стал часто оставаться один и понял наконец суть своего приговора. Вот тут-то меня и разобрало. Резкого перехода от активной жизни здорового человека к парабиозу я не вынес. И плачу каждый день. Я не стесняюсь этого. Мои слезы чисты и горьки.
Да, забыл - вон там на полке сто томов Донцовой. Я их читал непрерывно, чтобы забить себе мозги. Получалось какое-то время.
Сейчас я не могу открыть ни одну ее книжку. На фиг...
Еще одну трубку заметил. Да не простую, а с мочеприемником. Он, по-моему, пустой. Это трубка от нефростомы, которую мне делали на правой почке, пытаясь спасти ее. Не спасли. Вот трубка и валяется. А смешно было с ней ходить. Дырка в боку, а из нее труба торчит, а на конце прозрачный мешок с мочой. Прикольно. Я даже привык к ней. Рядом валяются несколько использованных стентов. Это такая тоненькая трубка, которую тебе загоняют в почку, чтобы она работала. Щас один такой у меня внутри. Работает, судя по всему.
А в самой дальней и глубокой тени - моя смерть. Конечно, у каждого в шкафу (откройте!) своя смерть. А в моем шкафу - моя. Она амбивалентна в своем поведении. С одной стороны, шаги ее строго поступательны и остронаправленны. С другой - когда еще она доползет до меня? Правда, она может приблизиться рывком. Хоть щас, когда я это пишу. Я, конечно, боюсь ее, потому что я еще не совсем правильный христианин. Тем не менее, однако, у меня отношения с ней, как с женщиной, за которой ухаживаешь. Знаешь, что даст, но не знаешь когда. Интрига. А интрига - это уже весело. Во всяком случае, увлекательно. По-моему, я все показал. "Осторожно. Двери закрываются..."
Рассказик из его блога.
"Шкаф"
В моей ситуации скрывать болезнь глупо и смешно. Что значит моя ситуация? Ну, во-первых, род моей деятельности: бизнес и писательство. В бизнесе узнается все моментально. Там нужно быть честным. Не тянешь - сваливай. Это не тот случай, когда можно отсидеться за зарплату в конторе, ничего не делая, и получать деньги. А потом враз сдохнуть. Не-е, с бизнесом все иначе. Впрочем, я и так из него вылетел.
Далее, мое писательство. Я часто нарывался, сочиняя свои истерические поэзы или новеллки, на укор: терпи, не показывай вида, будь выше этого. Я отвечал просто: когда у тебя болит жопа, ты не думаешь о ромашках. И, если ты, писатель, будешь, терпя жопную боль, писать о ромашках - стихи будут не ромашковые, а жопные, и тебе никто не поверит. Потому что ромашки будут вонять жопой. Другое дело - стоит ли тогда заткнуться вообще. Я думал над этим. И понял - не стоит. Не получится. Пишущий пишет всегда. Закон природы. Пишущему просто деваться некуда.
Другой вопрос: стоит ли показывать свои дыры (не естественные отверстия в теле, конечно). Я обзвонил всех своих коллег-литераторов - и питерских, и московских. Они в один голос сказали: положи на все и пиши, что в голову въедет. Они правы, конечно. Потому что врать нельзя. В прозе можно приврать немного для красного словца. В стихах нет. Ни на грамм, ни на молекулу. Тебя расколют сразу, и ты обидишь своих читателей. Не этого они от тебя ждут. Поэтому я спокойно открываю створки шкафа, где хранятся аксессуары моей болезни.
Вот окровавленные донельзя простыни из московской клиники, где мне удалили почку. Я сильно кровил, а простыни менялись по распорядку. Поэтому они были очень красивые: белые в буровато-красных пятнах. Как будто карта какая-то.
Вот еще трубка пластиковая, которая торчала из раны после операции и не давала мне житья - дренаж. Специальных трубок нет. А это был просто кусок медицинского пластикового шланга с неровными краями. И он торчал из раны. Из живой раны глубиной несколько десятков сантиметров. А еще мочеприемник родной. Это уже из саратовской реанимации, где я испытывал гестаповские мучения. У меня была почечная недостаточность, и я ссал по десять литров мочи в сутки. А в это время в меня вливали жидкости круглосуточно через подключичный катетер. Сколько вливали, столько и выливал. Да вон оно все стоит: Стойки. Трубки на них. На концах трубок - бабочки-иглы такие. Сколько вен мне пожгли... А вот еще другие трубки, вернее, трубы. В них моя запекшаяся кровь. Это когда тромбовалась гемодиализная машина, и стакан моей крови оставался в ней. Так было раза три. А, вот он! Мой родной гемоглобинчик, еле живой. Он дошел до цифры 65, и я еле таскал ноги. Это из-за почечной недостаточности и потери крови. Что там еще интересного? Куча пустых флаконов и ампул и использованных шприцев, а также конвалюток от таблеток. Не куча - гора. Она выглядит красиво - все разноцветное такое. В дальнем углу ведро моих слез. Плакать я стал не сразу. Даже после операции, даже в реанимации я больше смеялся, чем плакал. Все пришло потом, когда я стал часто оставаться один и понял наконец суть своего приговора. Вот тут-то меня и разобрало. Резкого перехода от активной жизни здорового человека к парабиозу я не вынес. И плачу каждый день. Я не стесняюсь этого. Мои слезы чисты и горьки.
Да, забыл - вон там на полке сто томов Донцовой. Я их читал непрерывно, чтобы забить себе мозги. Получалось какое-то время.
Сейчас я не могу открыть ни одну ее книжку. На фиг...
Еще одну трубку заметил. Да не простую, а с мочеприемником. Он, по-моему, пустой. Это трубка от нефростомы, которую мне делали на правой почке, пытаясь спасти ее. Не спасли. Вот трубка и валяется. А смешно было с ней ходить. Дырка в боку, а из нее труба торчит, а на конце прозрачный мешок с мочой. Прикольно. Я даже привык к ней. Рядом валяются несколько использованных стентов. Это такая тоненькая трубка, которую тебе загоняют в почку, чтобы она работала. Щас один такой у меня внутри. Работает, судя по всему.
А в самой дальней и глубокой тени - моя смерть. Конечно, у каждого в шкафу (откройте!) своя смерть. А в моем шкафу - моя. Она амбивалентна в своем поведении. С одной стороны, шаги ее строго поступательны и остронаправленны. С другой - когда еще она доползет до меня? Правда, она может приблизиться рывком. Хоть щас, когда я это пишу. Я, конечно, боюсь ее, потому что я еще не совсем правильный христианин. Тем не менее, однако, у меня отношения с ней, как с женщиной, за которой ухаживаешь. Знаешь, что даст, но не знаешь когда. Интрига. А интрига - это уже весело. Во всяком случае, увлекательно. По-моему, я все показал. "Осторожно. Двери закрываются..."
Считаете, что если написанную ложь показать в форме видеоряда, она станет правдой? Это сказки для "внутреннего употребления". Если считаете, что им можно верить, то это ваше право. Но не стоит думать, что и другие столь же легковерны. 